newcenturyman (newcenturyman) wrote,
newcenturyman
newcenturyman

Categories:

Правила жизни: Эмиль Чоран


Составил «Правила жизни» любимого румыно-французского мыслителя-зануды. Поехали...


Сколько раз я говорил себе: не знай я, что покончить с собой можно в любой момент, удавился бы немедленно!

Жизнь - колоссальное событие, не имеющее ни малейшего смысла.

Нельзя сказать, что постиг какую-то вещь до конца, пока не посмотришь на нее в унылом расположении духа.

Я никогда не мог понять, что такое бытие, за исключением нескольких минут, не имевших ни малейшего отношения к философии.

Быть может, сожаления - знак преждевременной старости? Если так, я старик от рождения.

По какому-то странному недоразумению жизнь принято считать священной;  мало сказать, что это неверно: она и значимой становится только из-за усилий, которые прилагаешь, чтобы от нее отделаться.

Смерть - самое несомненное, что до сей поры выдумала жизнь.

Из всех смертных наименее невыносимы человеконенавистники. Кто совершенно безопасен, так это мизантроп.

Я искал спасения в утопии и нашел некоторое утешение лишь в Апокалипсисе.

Мучаясь бессонницей, поневоле станешь теоретиком самоубийства.

Я не настолько стоек, чтобы безмятежно взирать на затопленный светом пейзаж. Солнце всегда погружало меня в черные мысли, и вообще обычно летом я пересматриваю свое отношение к миру и к самому себе - меняю его к худшему.

Слушать дождь - само по себе занятие. Не понимаю, зачем нужно думать о чем-то еще.

Если бы я ослеп, больше всего меня, думаю, удручало бы то, что я не могу смотреть на плывущие облака.

Легкомысленный и беспорядочный по натуре, дилетант во всем, я основательно познал одно - лихую участь быть рожденным на свет.

Мои - скажем так - основные чувства каждый день: жалость к себе, отвращение, опустошенность, ужас, ностальгия и полный набор сокрушений.

Любой промежуток между мыслями у меня заполняет тревога.

Для полного эпилептика мне не хватает одного: эпилепсии.

Я так привык бранить жизнь, что и хотел бы, но не могу найти ни одного искреннего слова в похвалу ей.

Жизнь - вещь совершенно невозможная, я это чувствую каждую минуту вот уже лет сорок...

Не смерти я боюсь - я боюсь жизни. Это она, сколько себя помню, всегда казалась мне непостижимой и страшной. Отсюда и страх перед людьми, как будто они - существа другой природы. Постоянное чувство, что между нами нет ничего общего.

У каждого свой наркотик, у меня - скептицизм. Я отравлен насквозь. Но этот яд меня оживляет. Да и если бы не он, пришлось бы искать что-то более сильное и опасное.

Как бы ни соблазнял меня буддизм, или теория катарсиса, или любая другая система или догма, я сохраняю запас скептицизма, который ничто не может поколебать, и к которому я возвращаюсь после каждого увлечения. Врожденный или нажитой, он всегда внушал мне уверенность, приносил освобождение, тогда как прочие формы спасения претили или оказались химерой.

Я не скептик, я идолопоклонник скепсиса, скептик на точке кипения, скептик в состоянии экстаза, фанатик без веры, герой замешательства.

Так называемые простые люди, не желающие думать о конце, в общем правы, особенно если посмотреть, на что похожи те, кто лишь этими мыслями и занят.

В конце концов, старость - это наказание за прожитую жизнь.

Смерть - пряная приправа жизни. Лишь она придает вкус мгновениям, скрашивает пресность. Мы обязаны ей едва ли не всем. И этот долг признательности, который мы соглашаемся платить неохотно и редко, - самое надежное, что есть в нашем мире.

Нельзя сказать, чтоб я уж очень горевал на похоронах. За что жалеть умерших? Новорожденные - вот кто достоин скорби! Уму непостижимо, как могут люди быть столь безумными, чтобы хвалиться младенцем, выставлять напоказ этот сосуд грядущих несчастий, да еще и радоваться!

Только вконец рехнувшийся оплакивает чью-то смерть, вместо того, чтобы возгласить: «Скатертью дорога!».

Когда целыми днями напролет читаешь тексты, где говорится о спокойствии, созерцании и самоотречении, хочется выйти на улицу и набить морду первому встречному.

Нет у меня никакого духовного призвания. Я создан, чтобы мучиться на этой земле, - и все.

Я создан не думать, а бубнить себе под нос. И вся моя так называемая «мысль» - это один припев, невеселый и бесконечный.

Разновидность меланхолии, которая меня мучит, словом не передашь. Тут нужна музыка.

По-настоящему чувствуешь, что у тебя есть «душа», только когда чувствуешь музыку.

Гибельная певучая пустота в каждой клеточке тела - вот что такое Меланхолия.

Метафизическая тревога и вялый кишечник: меланхолия - это плод их встречи.

Словесный шик метафизики - если вообще снисходить до ее услуг - единственное, что придает ей какую-то видимость смысла. А посмотришь без причуд и прикрас - полное ничтожество.

Настоящая поэзия начинается за пределами поэзии. То же самое с философией, да и со всем на свете.

Отдам всех поэтов за одну Эмили Дикинсон.

Все обреченное уже граничит с поэзией.

Невероятно, сколько в зиме поэзии!

Прочел в книге о Дефо: «Этот человек, успевший побывать в своей жизни галантерейщиком, памфлетистом, сборщиком налогов, распорядителем лотерей, торговцем черепицей, тайным советником короля. Газетчиком, полицейским осведомителем, человек, выставленный к позорному столбу, дважды обанкротившийся, трижды попавший в тюрьму, изобрел уникальную разновидность жульничества, именуемую современным романом.

Даже когда ничего не происходит, это выше моих сил. А уж что говорить о событии, любом событии?

В зоопарке. Все животные ведут себя пристойно - кроме обезьян. Чувствуется, что это уже без пяти минут люди.

Все утро какое-то странное самочувствие: желание высказаться, строить планы, диктовать заповеди, работать. Бред, восторг, упоение, неукротимый подъем духа. К счастью, скоро наваливается усталость и возвращает мне благоразумие, призывает к порядку, к обычному ежеминутному ничтожеству.

Я всегда жил проездом, наслаждаясь привычками неимущего; ни одна вещь вокруг не была моей собственной, любая собственность мне претит. При слове «моя жена» меня душит отвращение. Я - по метафизическим соображениям - холостяк. Самый ненавистный мне глагол - обладать, besitzen. Самое лучшее, самое замечательное слово в немецком языке из всех, что я знаю, - entwerden, перестать быть.

Я не перестаю проклинать судьбу, а иначе как бы я сумел ее выносить? Обвинение - единственная возможность с ней примириться и справиться. Поэтому придется и дальше осыпать ее проклятиями - из инстинкта самосохранения, по расчету, иными словами, из соображений совершенно эгоистических.

Я отдал своим книгам самое худшее. И к лучшему – иначе, сколько бы яда во мне скопилось! Мои книги полны ярости, желания всех прикончить, злобы, но, может быть, это было необходимо, чтобы сохранить хоть толику самообладания, хоть каплю «благоразумия». Особенно я имею в виду мои старые, румынские книги, буквально захлестнутые помешательством.

В молодости я мечтал перевернуть мир. Теперь я в возрасте, когда о переворотах больше не мечтают: мир перевернул меня. А что лежит между двумя этими точками? Можно сказать, ничего - или все: неописуемая убежденность, что ты не тот и никогда уже не будешь прежним.

Составлено по сборнику Чоран Эмиль. После конца истории. Переводчики: Борис Дубин, Наталия Мавлевич, Анастасия Старостина. СПб: Симпозиум, 2003.



Другие «Правила жизни»:
Хорхе Луис Борхес
Вуди Аллен

Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments