newcenturyman (newcenturyman) wrote,
newcenturyman
newcenturyman

Categories:

Франц Кафка – Письма к Фелиции



Записал несколько особо приглянувшихся фрагментов.

Всего наилучшего, и не сердитесь за каждодневную обязанность расписываться в получении заказной корреспонденции.

Полдня провел в постели, наилучшем прибежище для задумчивости и печали.

На улице я тотчас же впал в одно из тех, отнюдь не редких, сумеречных своих состояний, когда ничего, кроме собственной никчемности, вокруг не замечаю.

Было бы стыдно и непростительно вдобавок к тяготам Ваших рабочих дней стать сущим наказанием Ваших вечеров.

Госпожа Ф. (Софи Фридман - сестра Макса Брода) очень мне мила, но все же не настолько, чтобы позволить ей получать Ваши письма. Нет, мы не состоим в переписке. Я написал ей всего три письма: в первом была жалоба на Вас, во втором беспокойство о Вас, в третьем благодарность за Вас. Adieu!

Я едва здоров для жизни в одиночку, но не для жизни в браке и тем паче не для отцовства. Однако, читая Твои письма, я как будто способен даже непредвиденное предвидеть и непреодолимое преодолеть.

Не беспокойся, я не позвоню ни при каких обстоятельствах, я никогда не звоню, я терпеть не могу звонить.

Значит, мне можно тебя поцеловать? Но все это только на бумаге? С тем же успехом я мог бы распахнуть окно и целовать ночной воздух.

Скоро у меня перед Тобой будет столько вины, что даже человеческий суд признает меня навеки Твоим рабом, коим перед высшим судом я и так давно уже стал.

При нынешних же обстоятельствах его жизнь - это скорее прозябание с редкими просветами счастья. – Думаю, теперь вы лучше понимаете, отчего он такой нервный (Макс Брод – Фелиции Бауэр о Франце Кафке)

Любимая, мне так хочется сказать Тебе что-то веселое, но само собой ничего в голову нейдет, к тому же на раскрытой странице моей истории, над которой я как раз сижу, все четыре персонажа плачут или, по меньшей мере, пребывают в самом печальном расположении духа.

Твой, как ни одной другой души на свете, Франц. P.S. Годовые отчеты высылаю, когда выучишь эти наизусть, получишь следующие.

Если уж не руками, любимая, так обнимемся хотя бы жалобами и мечтами.

Безмерно опасаясь испортить Тебе воскресенье, тем не менее высылаю Тебе свою последнюю фотографию, причем сразу в трех экземплярах, потому что, как мне показалось, в размноженном виде она несколько теряет в страхолюдности.

Именно сейчас, по правде сказать, я в самом несносном расположении духа, и единственное, что есть во мне хорошего, так это злость на самого себя.

Я и смеяться могу, Фелиция, можешь не сомневаться, я даже известен как большой хохлтун, просто раньше я в этом отношении был куда более дурашлив, чем теперь.

Только что, любимая, я ломал себе голову, надеясь, раз уж ничего другого не могу, придумать хотя бы три фразы для приветствия свадебных гостей. Наконец я их придумал, они безнадежны. Дали бы мне произнести речь против гостей, ее мне и готовить бы не пришлось, слова потекли бы сами, толкаясь и перегоняя друг дружку, и я осмелюсь предположить, что изгнал бы большинство гостей из залы даже не руганью, а одним только добросовестным изъявлением моих подлинных ужасающих чувств. Теперь же я приговорен к тому, чтобы изгнать самого себя: это не я, а кто-то другой будет сидеть там за столом, вставать, произносить три заученных фразы и поднимать бокал, все это исполнит некая тень моего печального образа.

Недавно Ты спросила меня о моих планах и видах на будущее... Разумеется, никаких планов, никаких видов на будущее у меня нет, в будущее я не могу направляться, только рушиться головой вниз, только падать, споткнувшись, или катиться в будущее кубарем, это я могу, а лучше всего я умею просто лежать на месте. Но уж планов и видов на будущее у меня точно никаких, когда мне хорошо, я всецело преисполнен настоящим, когда мне плохо, я настоящее проклинаю, а уж будущее и подавно!

Если запереть окна и двери от этого мира, то, оказывается, иногда можно создать видимость, а то даже и начатки яви некоего прекрасного существования.

Освободить Тебя от писания писем? Любимая, этого слишком мало. Освободить Тебя от меня – вот это было бы верное решение.

Это я-то, любимая, от Тебя отдаляюсь? Я, который за этим вот столом просто умираю от влечения к Тебе? Сегодня, когда в нашей полутемной прихожей я мыл руки, мысли о Тебе накатили вдруг с такой силой, что мне пришлось подойти к окну и долго искать утешения хотя бы в пасмурной серости неба. Вот так я и живу.

Разумеется, Фелиция, это может быть просто случайность, что от Тебя сегодня не пришло письма, ведь вы вчера переезжали и у Тебя, наверно, ни секунды свободной не было. С другой стороны, именно сегодня это не выглядит случайностью и означает, возможно, как раз неизбежность, причем на веки вечные. Возможно, я вообще больше не получу от Тебя письма. Но потребности писать Тебе, что пустила корни в самую сердцевину моего существа, я, наверно, все же могу подчиняться – по крайней мере до тех пор, покуда не стану получать свои письма обратно нераспечатанными. Увидь же человека, который Тебе пишет, со всем хаосом, что копошится у него в голове!

Впору подумать, что я рожден для одиночества. Однако и с самим собой мне тошно, кроме времени, когда я пишу.

Если бы мне быть подле Тебя, Фелиция, если бы мне дана была способность все Тебе разъяснить, если бы мне была дана способность самому все совершенно ясно видеть… Я один во всем виноват. Такой слитности, как сейчас, между нами никогда еще не было, это «да» с обеих сторон имеет невероятную, жуткую власть. Но меня удерживает буквально некое веление свыше, какой-то неуемный страх, все, что мне прежде казалось самым важным, – мое слабое здоровье, мой скромный доход, мой плачевный характер, – все это, хоть и имеет под собой какие-то основания, меркнет перед моим страхом, ничто перед ним и на его фоне кажется всего лишь жалкими отговорками. Это, если уж совсем откровенно (каким я и был с Тобой всегда по мере и в мгновенье собственного самопознания) и чтобы Ты окончательно сочла меня сумасшедшим, – страх перед узами даже с самым любимым человеком, и как раз с ним прежде всего. Только как объяснить Тебе то, что самому мне настолько ясно, что впору хоть глаза прикрывать, лишь бы меня не ослепило! Но потом, конечно, вся ясность вдруг исчезает, едва я принимаюсь читать Твое милое, такое доверчивое письмо, и все представляется в наилучшем свете, и нас обоих, кажется, ждет счастье. Понимаешь ли Ты это, Фелиция, пусть хотя бы отдаленно? У меня совершенно определенное предчувствие, что брак, эти узы, это растворение в другом всего ничтожного, что и есть я, меня погубит, и не только меня, но и мою жену вместе со мной, и чем больше я ее люблю, тем стремительней и ужаснее погубит. Вот и скажи сама, что нам делать, потому что мы сейчас так друг другу близки, что, наверно, уже и не сможем ничего предпринять в одиночку, один без согласия другого. Обдумай и то, что не сказано! Спрашивай, я на все отвечу. Господи, уже и вправду самое время разрядить это напряжение, и воистину ни одну девушку на свете тот, кто ее любит, не истязал так, как я Тебя поневоле истязаю.

Оставим пока что все, как есть, до февраля, января или до Рождества. Ты тем временем еще лучше меня узнаешь, во мне есть еще несколько жутких закоулков, куда Ты пока что не заглядывала.

Завтра утром в 8:45 я уезжаю в Триест, куда прибуду в 9:10 вечера. В понедельник выезжаю в Венецию. Сплю получше, но душою растревожен во все стороны. Впрочем, теперь я поеду один и смогу сравнить, что лучше - моя неприязнь к попутчикам или моя неспособность к самостоятельным действиям, к иностранным языкам, к везению.

Сердечные, самые сердечные приветы. С вокзала в Дрездене. Был в Берлине. Хуже не бывает. Сейчас в самый раз хоть на кол. Вы получите подробный отчет (Франц Кафка – Грете Блох).

.... Всего Вам хорошего, и оставайтесь, пожалуйста, доброй подругой. Вашего (а чьего же еще) Франца К., который в обмен на посланное солнце способен предложить только ледяной холод своей комнаты, но лучше оставит его при себе (Франц Кафка – Грете Блох).

Открыток из сопровождающей книгу статьи Михаила Рудницкого:

Кафка переписывался со своей берлинской знакомой, а потом и невестой, Фелицией Бауэр весьма интенсивно и долго. Переписка длилась чуть больше пяти лет – с 20 сентября 1912-го по 16 октября 1917 года (за это время, кстати, Кафка и Фелиция провели вместе вряд ли больше месяца). Однако отношения между корреспондентами развивались отнюдь не безоблачно, и «хэппи энда» в итоге не получилось: после официальной помолвки последовал разрыв, затем примирение и вторая помолвка, покуда осенью 1917 года внезапно прорвавшаяся горловым кровотечением чахотка окончательно не избавила Кафку от необходимости, всегда для него мучительной, принять наконец хоть какое-то решение.

При подобных разрывах в те времена еще принято было письма друг другу возвращать. Поскольку в данном случае конфликт назревал не раз, мы знаем, что возможность такая между корреспондентами тоже обсуждалась не однажды, и Кафка, по счастью, свои письма получать обратно не захотел – иначе, несомненно, их постигла бы та же участь, что и письма Фелиции, которые примерно через год после окончательного расставания писатель сжег. Однако о том, что письма Кафки сохранились, знали, видимо, очень немногие: Фелиция, которая вскоре благополучно вышла замуж, надо полагать, меньше всего была заинтересована в их публикации, к тому же всерьез с подобными предложениями издательства стали обращаться к ней лишь в послевоенные годы, когда слава Кафки стремительно росла, обретая притягательность мифа и требуя себе все новой «подпитки». К тому времени Фелиция, перебравшаяся в 1931 году вместе с мужем и детьми из Германии в Швейцарию (где, кстати, и остались лежать кафковские письма), а в 1936-м эмигрировавшая в США, уже овдовела, жила в довольно стесненных обстоятельствах, но на продажу писем Кафки, чудом сохранившихся, а также других документов из своего личного архива решилась лишь в 1954 году, ввиду болезни и больших расходов, потребных на лечение. Но даже и тогда ее нежелание предавать эти материалы гласности сказалось в том, что, во-первых, часть писем (судя по всему, все же незначительную) она перед продажей уничтожила, а во-вторых, поставила условием опубликовать остальные не ранее чем через 50 лет со дня написания последнего письма, то есть в 1967 году. Надо полагать, увидеть эти письма напечатанными при своей жизни она не хотела. Если это так, то желание ее сбылось: она умерла в 1960 году.

Поскольку роман этот в течение первых лет развивался почти исключительно в эпистолярном жанре, а участники его поначалу были почти незнакомы друг с другом, письма Кафки содержат множество поистине бесценных подробностей о его повседневной жизни, привычках, бытовых и литературных вкусах, об истории создания некоторых впоследствии знаменитых его произведений – рассказов «Приговор», «Превращение» и в «Исправительной колонии», романов «Пропавший без вести» («Америка») и «Процесс» – и о массе других вещей, в которых подчас человек раскрывается куда полнее, а главное, аутентичнее, чем в любых жизнеописаниях и свидетельствах современников. В отличие от «Дневников», которые он вел для себя, и от писем друзьям и знакомым, достаточно хорошо его знавшим, в посланиях к Фелиции Кафка волей-неволей то и дело описывает себя, свою жизнь и свое окружение как бы со стороны, то есть самым интересным, обстоятельным и удобным для стороннего наблюдателя образом
.

Составлено по книге: Письма к Фелиции и другая корреспонденция 1912-1917 год. Переводчик: Михаил Рудницкий. М., Ад Маргинем, 2004.
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments